Господин Великий Новгород

x x x

     Певец, одетый просто, в серой посконной  рубахе, был еще молод, сухощав
и  черноволос. Небольшая бородка опушала лицо с глубоко посаженными глазами.
Нос, в  одну линию со лбом, как бы надавливал на узкий, подергивавшийся рот.
Настраивая гусли, он  шевелил краями  губ, взглядывал то вниз, то вверх - на
мощные воронцы, поддерживавшие потолок гридни, избегая лиц братчинников, но,
видно,  не  волновался совсем,  просто уходил в  себя,  собирался  для дела.
Наконец поглядел с чуть заметной смешинкой  в  глубоких,  тускло замерцавших
глазах на гостей, складно проиграл наигрыш вступление к старине стародавней,
прислушался, повторил, чуть приглушил струны, весь подался вперед - и запел.
     В гридне становилось тихо. Голос певца не дрожал, не пресекался, ровным
и сильным  потоком текли  звуки из его словно кованой медной груди, заполняя
всю гридню до самых потолочин. Звон оружия и ржание коней, колокольный голос
беды,  созывающий  храбрых  на  рать,  реяли  над  гостями.  И  шумели  пиры
Владимировы в золотом далеком Киеве, матери городов русских, ныне разбитом и
разграбленном татарами,  а над кровлями  узорчатых теремов киевских пролетал
Змей Горыныч, раскинув свои  крылья  бумажные,  и храбр  киевский,  Добрыня,
скакал  к неведомой  Пучай-реке выручать полон русский и  красу ненаглядную,
Забаву Путятичну...
     Примолкли гости, слушая  знакомые  с отроческих  лет  любимые  складные
слова.  Переговаривались  шепотом,  если  надо сказать  что.  Фома  Захарьич
взглядом нашел  Олексу, приподнял  чашу, голову склонил слегка: поблагодарил
за певца. Потупил  глаза  Олекса, польщенный: "Что  я! Спросил только... Тут
мир решал!" Упившийся  не в меру Жировит на дальнем конце стола вдруг хватил
по столу кулаком:
     - Так его, Добрыня, так его!
     Пролил чашу пива  пенного... Только  кинул глазом певец  - бывает и  не
такое на пирах: и брань и котора, - продолжал петь.
     Кончил  певец,  шумно  благодарили  гости  певца,  улыбался  рассеянно,
отдыхал.  Небрежно принял чашу, опорожнил в один дух, обтер усы,  глазом  не
моргнул - умел и петь и пить.
     Вспоминали Киев братчинники, кто видел, кто бывал. Заспорили о змее.
     Онанья упирал на то, что  погубила змеев  вера христианская.  Вспомнили
чудо Егория о змее. Кум Яков разгорячился:
     - В житии Федора Тирона...
     - Что далеко ходить, а и не в житии совсем! Батя мой видел змея сам!
     - подал  голос Олекса. -  Огненный змей над  Новым Городом  пролетал, и
многие видели! Кум Яков, ты скажи!
     И Яков подтвердил, кивая:
     -  Во  владычном  летописании  сказано: "В  лето  шесть  тысящ  семьсот
двунадесятое,  февраря  месяца  в  первый день,  в  неделю сыропустную, гром
бысть, его же все слышаша, и тогда же змей видеша летящь".
     - Летящь! - снова выкрикнул Жировит с конца стола.
     - И то к добру было, не к худу. Мстислав-князь побил чудь того же лета,
в том же дне.
     - Вот как!
     - То не такой змей! Тот змей от бога послан!
     - Змей от бога? Перекрестись,  Онанья, да дома перед Спасом  на коленях
постой! Такое и сказать-то грех!
     Певца просили спеть еще.
     -  Про  Василья  Буслаевича не надо ле? - спросил  глухо певец. Говорил
негромко, а пел - что труба ерихонская.
     Это было что-то новое, многие  и не слыхали еще. Перебрал струны певец,
дождался, когда стихли, начал:

     Жил Буслай девяносто лет,
     Девяносто лет, да и зуба в роти нет.
     С Новым Городом Буслай не споривал,
     С мужиками новгородскими совет держал...

     Замерли  гости, кто  и  переглянулся удивленно.  Знающие таили улыбки в
бородах.
     Неспешно разворачивался сказ. Тут все было свое, новгородское. И учился
Васька, как все мальчишки, пяти-шести  лет грамоте и церковному пению, и так
же играл на улице, и дирался со сверстниками, колотил детей соседских - буен
рос Васька у государыни матери...
     Слушали гости, как набирал Васька дружину вольную.
     - Хватало добра!
     - Сам боярин, поди!
     - Отец-то, вишь, с Новым Городом не споривал.
     - Не в отца, да...
     Будил певец память о ссорах  и  спорах на  вече и на пирах  братчинных,
боях на мосту волховском. Великом. И не понять было, над кем  смеется певец.
То ли над купеческим братством вощинным - кто так и понял, - то ли над ними,
купцами заморскими?
     Дошло до боя на мосту волховском. Оживились гости.
     - Ай, нипочем не передолить всего Господина Нова-города!
     - Старчище каков! "Стоим, не хвастаем", - бает!
     - Уж не владыка ли сам?
     - Батюшки, отца крестного!
     - Во задор вошел, вишь!
     - Откупились мужики...
     - Так-то вот друг друга и лупим и еще любуемся тем!
     - Силен! Хоробр!
     Качали  головами,  хмурились   и  смеялись.  И  снова  слушали,  нехотя
любовались удальцом.
     - Наш, новгородский, никому не уступит!
     - И дружину себе набрал под стать: Потаню да Костю Новоторженина.
     - А Заолешана-то! Тех, вишь, сам спугалси!
     Попадались имена знакомые - ставших уже легендою новгородских удальцов.
     - Любо ли, гости честные? Петь ли еще?
     - Пой до конца!
     Разноголосый  шум  оживившихся  гостей  уже  не   стихал.  Спорили,   и
обижались, и опять слушали. В дальнем конце было задрались, раззадорившегося
вконец Жировита выводили  из-за стола. Хорошо, князь  в братчинной  сваре не
имеет части, а то бы и гривны продажи ему не миновать.
     -  Смотри, Олекса, - окликал через стол хмельной  Жидислав, - Васька-то
татю и не платил даже! Не то что ты! Шуткую, пей, чего пригорюнилси?
     Смеялись  купцы,   когда   Васька   надумал  голым  телом  купаться   в
Ердань-реке. Опять свое, новгородское!  Отрочество, удалые проказы с девками
на Волхово... Волен Васька и разгулен без удержу!
     И вот гибнет Васька, сломил наконец голову, прыгая через долгий камень.
     - Против бога пошел! Тут уж ему конец...
     "А может, против мира!" - смутно подумал Олекса.
     Иные взгрустнули даже.
     Кончил певец, встал, поклонился в пояс:
     - Спасибо вам, что слушали, гости дорогие!
     - Спасибо тебе, Чупро!
     Вряд ли знал и он и собравшиеся братчинники, какая долгая жизнь суждена
этой были,  что будут передавать ее мужики один другому, отец  сыну,  дед  -
внуку,  что  через сотни  лет  доброй  славой  отзовется она по всей великой
Руси...
     Только кум Яков невесть с чего обиделся Васькиной шалостью на Ердани.
     Стал вспоминать хождение  Добрыни  Ядрейковича в Иерусалим,  перечислял
святые места  иерусалимские, силясь  доказать  что-то, но уже  и  его  плохо
слушали, и сам он, захмелев, путался и то и дело терял след своим мыслям.