Господин Великий Новгород

x x x

     Дни летят на покосе - не оглянешься. Только ноет спина после целого дня
в наклонку да растут стога.
     Лето стояло завидное.  Небольшой дождь перепадет,  тотчас  просохнет на
ветерке заблестевшая трава.  Сено получалось духовитое, пышное. Косит Олекса
в серой рубахе посконной,  косит, разогнется, оглянется  вокруг  весело идет
работа! Вечером - ловить тайменей.  А  то в полдни, когда повалятся отдыхать
мужики, спугнет  купающихся баб, притаясь за  кустами. С хохотом разбегаются
они в чем мать родила, завидя Олексу.
     - Поди, охальник! Жонка заругает!
     А то набросятся кучей: купать. Тогда давай бог ноги!  Закупают отпустят
чуть живого.
     -  Яровитый  до  баб, -  поварчивают старики косцы. - Доколь  в ларь не
положат, все  будет  бегать! Детей цетверо  никак и жонка рядом ништо его не
берет!
     Подслушал Олекса ненароком,  усмехнулся: когда и  подурить, как  не  на
покосе. Ништо!
     Домаша  то сердится,  то  сама  начнет  играть,  дурачиться,  бегать  с
парнями,  -  поглядывает Олекса, вроде  и  ухом не ведет, а глазом-то косит,
вздрагивает носом - тоже ревнует. Поделом ему!
     Косит Олекса,  разогнется, поглядит, как Домаша, замотав  лицо платком,
идет  в  ряду баб, почти неотличимая от прочих.  И как-то по-новому, проще и
ближе, становится она.  Уже не Завидова дочь, а простая баба детная, своя...
Эх, не  будь воли боярской да недородов, так мужиком  еще и проще жить!  Все
ясно, как этот день,  и известно  наперед. Разве ворог  нагрянет  ну дак лес
рядом. Или пожар - дак опять же лес рядом. Топор в руки - и  пошел! Была  бы
только сила в плечах...
     На стану сядет покормить Домаша, улыбнется мужу.
     - Устала?
     - С отвычки немного... ничего!
     - Хошь, купим землю, в житьи запишемсе?
     Покачала Домаша головой.
     - Ох, Олекса, был бы ты просто мужиком, а я бабой...
     - Ну и кланялись бы  мы  кажному  боярскому  выжля!  -  неожиданно зло,
вспомнив Ратибора, вскинулся Олекса,  развалившийся  было на траве, и поник,
закусил травину, добавил глухо:
     - Слишком много власти над мужиком... Воля дорога!
     - Воля... Дак у тебя тоже нет воли. Копим и копим куны, а на что оно?
     - Как на что? - вскинул голову Олекса. - Власть! По богатству и почет и
уважение. Вона, смотри, Микита, -  чем  не  парень? Еще и  получше  меня!  А
свистни я - собакой подползет. Потому - беден.
     - И батя тоже... копит и копит!
     - Ну, Завид, тот жить не умеет!
     - Ты умеешь, за бабами только и бегаешь. Мужики смеютце, мне стыд...
     Дети видят!
     Отвернулась. Поскучнел Олекса. Права жонка!  А бабы ядреные, шалые, как
тут  устоишь?..  Нет,  полно!  Да  и  в  Новгород  пора,  нужно  с  Тимофеем
поговорить. Он прижмурился,  представив, как будет срамить его и что  скажет
ему старший брат. От Клуксовича все равно не набегаешься!
     Решил, наутро оседлал  коня, простился с Домашей. Та поглядела, поняла,
не удерживала,  только  поцеловала  взасос,  долго-долго,  пока  дыхание  не
пресеклось. Переводя дух, глаза отвела:
     - Любавой там не займуйся.
     - У Станьки отбивать не буду.
     И Радько одобрил:
     - Поезжай, двоима тут делать нечего.  Еще ден шесть, бог даст, дожди не
падут - доуправимсе.
     Прослышав, что едет Олекса, приковылял старик сосед, что косил рядом.
     - Грамотку не свезешь ле?
     - Давай.
     Тот  долго,  морщась,  выцарапывал  послание.  Отдал бересто, заковылял
прочь. Радько повел глазом вслед старику:
     - Беспокоитце все, как там без него невестка ся урядит! От Торговой его
второй дом.
     - А, знаю!  -  уже безразлично, думая  о своем, отозвался Олекса. Сунул
бересто в полотняный кошелек и поскакал.

Глава 14

     Гудит колокол на Торгу, на вечевой площади.  Князь Юрий волею  великого
князя Ярослава Ярославича объявляет поход на Литву.
     Спрашивают ратманы Колывани:
     - Правда ли?
     С немецкого двора спешат тайные гонцы.
     - Да, правда, на Литву. Так  узнано со двора князя Юрия, свой человек в
княжой дружине, приближенный самого Юрия, верно говорит.
     - Да, новгородцы многие хотят к Раковору, но поход на Литву.
     - Да, на Литву, - сообщают в Любек послы Ганзейского союза. - Уже обозы
ушли вперед, по Шелони.
     - На Литву, - подтверждают из Раковора.
     - На Литву? - удивляется и не верит епископ Риги.
     Великий магистр Ордена шлет гонцов в Медвежью Голову и к Раковору.
     - На Литву!
     Скачут гонцы,  плывут морем, пробираются  реками - в Ругодив, в  Юрьев,
Висби.
     - На Литву! На Литву! На Литву!
     В Новгород, в  немецкий двор,  прибывает тайно посланец самого великого
магистра  Отто  фон  Роденштейна  с  поручением узнать,  что думает посадник
Господина  Новгорода  Михаил  с  советом  больших  господ,   "вятших  мужей"
новгородских.
     -  Поход  решен  на  Литву,  -  отвечают  ему. -  Что  думает  посадник
неизвестно.
     Хмурая выходила  по  Прусской  боярской улице, через  Загородье и Людин
конец, сливаясь за городом в одну бесконечную ленту, новгородская рать.
     Тяжело  решался  этот путь  и на военном совете. Полюд и иные виднейшие
бояре  решительно требовали идти к Полтеску, всадить  на престол Товтивилова
сына.
     Сам воевода Елферий уже начинал колебаться.
     Покойного Товтивила  все знали  хорошо: Юрьев брал  с новгородцами,  но
сын, хоть и жил которое лето в Новом  Городе, обивал боярские пороги, мечтая
новгородскими мечами вернуть себе отцов стол, - сын уже не внушал доверия, и
желание помочь ему гасло, не разгораясь, как сырые дрова в печи.
     Большинство прочих хотело разделаться в первую  голову с немцами, вновь
захватившими реку Нарову, как в недобрый год накануне Чудской битвы.
     Колыванцы и раковорцы заступили выходы к морю и уже держали Новгород за
горло, своевольно облагая купцов вирами и сбивая цены на русские товары.
     Не очистив Нарову,  можно  было  лишиться  всего.  Похода  на Раковор и
Колывань требовали весь  Неревский конец, Плотники, Славна.  Похода требовал
тысяцкий  Кондрат  и  многие бояре. Сразу согласился с князем  Юрием  только
Ратибор Клуксович, известный сторонник и наушник Ярослава.
     Старик Лазарь,  бессменный  посол Великого Новгорода  при  всех  важных
переговорах  с  зарубежными землями  и с  низовскими  князьями, на  которого
напирали с трех  сторон, хранил молчание. Не сказал своего слова  и посадник
Михаил  Федорович, всякий  раз  спокойно отводивший  глаза, когда сторонники
Раковорского похода кидали ему красноречивые взгляды, требуя поддержки.
     Путь на Литву решился не потому, что перетянули сторонники Ярослава,  а
потому лишь, что он равно не устраивал ни тех, кто тянул на Полтеск, ни тех,
кто звал на Раковор. Боярин  Жирослав, задержавшись после  совета,  заступил
широким телом дорогу посаднику Михаилу:
     - Что ж ты? Али переметнулся к князю?
     - А  ты али к Полтеску захотел? - возразил Михаил Федорович,  отодвигая
его рукою. И, проходя, добавил вполголоса:
     - Не спеши, пущай-ко Полюд с иными сперва передумают!
     Пешая  рать  двигалась частью по  берегу Шелони,  частью в  насадах, по
реке.  Конница  шла иным  путем.  Ушедшие  вперед  обозы ждали  рать выше по
Шелони, у Дубровны, на устье Удухи. Оттуда, соединившись, войско должно было
выступить к Порхову  и дальше, к  литовскому рубежу. Подходившие  к Дубровне
полки располагались станом.
     Человек вдали от семьи, в  броне  и с боевым двоюострым топором плотнее
стоит на  земле, увереннее судит  мирские  дела, крепче  чувствует дружеский
локоть соседа. Посадник Михаил учел это гораздо лучше Юрия с Ратибором.
     Пока подтягивались  остатние рати,  а скучающие воины  передовых дружин
слонялись по стану и  без конца играли то в зернь, то в  шахматы, от шатра к
шатру, нарастая, полз  глухой ропот. Спорили, уже не скрываясь, и вечером, в
шатрах, и у котлов с варевом, и даже на утренних и дневных перекличках.
     Князь  Юрий, за два дня растерявший всякую уверенность  в благополучном
продолжении  похода,  уже  заискивал  перед  воеводами,  без  конца  торопил
посадника  Михаила,  но тот кивал на тысяцкого  Кондрата, а Кондрат разводил
руками.  Юрий  кидался в  шатры бояр,  созывал  десятских и сотских, посылал
ежечасно  в шатер  Сбыславичей.  Но  воевода  Елферий с  братом  Федором  от
утренней до  вечерней  зари  охотились  в  окрестностях  Дубровны,  взапуски
носились по осенним пожелтевшим полям, спуская соколов с кожаных перчаток на
мечущихся  по открытому  пространству  перепуганных лисиц  и зайцев.  Полюд,
предлагавший ранее  поход  на Полтеск, молча,  с  издевкой  смотрел  в глаза
князю, словно спрашивал: "Ну что? Добился своего?" А ночами  бурно совещался
у себя в шатре со сторонниками посадника Михаила. Большой совет никак нельзя
было собрать.
     Все громче и громче ратники требовали вечевой сход.
     Юрий решился на отчаянный шаг: поднял свою дружину, повел  из стана, но
и двинувшийся  было  за  ним полк  Шелонской волости вдруг повернул назад, а
новгородцы даже  и не тронулись с места.  Юрию  пришлось с соромом вернуться
вспять. Засев вечером у себя в шатре, он жестоко напился. Будто этого только
и ждали посадник Михаил с тысяцким. Тотчас от шатра к шатру заходили бирючи,
всю ночь, не засыпая, шумел  стан, а наутро протяжные  выкрики сотских, звон
бубнов и пение рожков оповестили прочнувшегося Юрия, что руководство войском
уплыло из его рук. Собиралось вече.
     Ратники выстраивались  в бронях  и  в  оружии,  во главе  с  сотскими и
уличанскими старостами, иные - по ремесленным братствам: кузнецы,  плотники,
стригольники, гончары. Ратибора Клуксовича, пытавшегося было звать на Литву,
прогнали ревом и стуком в щиты, не  дали говорить. Один за другим подымались
старосты  Нова-города на помост, исчисляли обиды от немцев и князя Ярослава,
требовали идти к Раковору. Немногие все еще  звали к Полтеску. Наконец слово
взял сам Михаил Федорович. Шум стих, когда посадник начал говорить:
     - Братья!  Отцы ваши загородили мечами отчину свою от немец на  Чудском
озере, под Плесковом,  у стен  Копорья. С вами мы брали Юрьев, ни во  что же
обратив твердость града  сего! Но уже и  снова заступили немцы пути Великому
Нову-городу, Нарову отъяли  у  нас!  От того и  товарам умаление,  и в торгу
дороговь. И та беда простым людям  -  купцам, ремесленникам, черной чади - и
всем  вам,  мужи  новгородские!  От  того  беда  и  вам,  тверичи,  и   вам,
переяславцы, и  вам,  суздальцы, -  обернулся посадник в  сторону  княжеской
рати, -  стоим мы  на рубеже Руси  Великой, отворяя железом пути за море! Не
будет  нас, и кто не дерзнет на вы?  Но сила  креста и Святой  Софии  всегда
низлагает неправду имущих!
     Братья! Удальцы  новогородские!  Щит  и  меч  всей  земли Русской!  Яко
страдали  деды наши  и  отцы  за Русскую  землю, тако,  братье, и мы встанем
крепко все за едино! С нами бог, и правда, и Святая София!
     Речь  посадника  решила  дело.  Кондрат  говорил еще  короче  и  кончил
словами: "Оже бог  по нас, кто на ны?"  Больше не выступал  никто. Сразу  же
начали метать жребий. Поход к Раковору был решен.
     С заранья полки  уходили  на север, свертывая стан. Дружина князя  Юрия
выступала последней.
     Пока  шли  по своим  землям,  войско  держалось  дорог,  обходило нивы,
воеводы следили, чтобы  не было грабежей и потрав. За Наровой, конные отряды
ушли в зажитье, и дальше путь ратей отмечался пожарами, отчаянным мычаньем и
блеяньем угоняемых стад, плачем испуганных детей и женщин.
     Ратники  вьючили добро  на  коней,  ссорясь  из-за добычи,  рыскали  по
перелескам,  выискивая чудинов, забирали полон. Основная же  сила войска шла
быстрыми переходами прямо на Раковор.
     Все ж таки,  как ни спешил воевода Елферий с посадником Михаилом, взять
город с наворопа  <С  наворопа - с набега,  с налета (старин.).> не удалось.
Раковорцы  успели  приготовиться,  закрыть  ворота  и встретили новгородскую
рать,  кинувшуюся было на  штурм, градом  стрел и камней. Новгородцы отошли,
унося шестерых  убитых на  приступе,  и  среди них Федора  Сбыславича, брата
воеводы Елферия. Стрела попала ему прямо в глаз.
     Елферий,  темный, как  осенняя  ночь,  сам  объезжал Раковор, выискивая
место  для  нового приступа. Но каменные стены всюду были высоки и толсты, а
рвы глубоки и налиты водой. Взять город без осадных  машин  не было  никакой
возможности.
     На военном  совете  было  решено,  разорив окрестные села, возвратиться
назад,  чтобы  прийти  под  Раковор  с  большей  силой,  со  стенобитными  и
камнеметными пороками.
     Уже начинались  затяжные осенние дожди, раскисали дороги, превращаясь в
непроходную грязь, когда новгородское войско, гоня отбитый скот, волоча возы
с добром, житом, лопотью и убоиной, ведя полон, возвращалось в Новгород.
     Воевода  Елферий  Сбыславич  вез  тело  брата,  чтобы предать  земле  в
дедовском  родовом  склепе.  Для  него  поход на  Раковор был  теперь  делом
кровным: город следовало взять, разгрести и предать огню.