Господин Великий Новгород

экспресс доставка

Глава 2

     В  доме  и правда  не ждали. Мать Ульяния,  воротясь от  обедни,  отдав
распоряжения по дому, обойдя двор и хлева, усадила Любаву и девок за кросна,
а сама  прошла на свою половину,  села за шитье обетного воздуха в Ильинскую
церковь. Уж третий год продолжала работу, а все не могла окончить, отвлекали
дела. Домаша, накормив  ребенка, тоже присела со свекровой за пяла, вышивала
золотом плат. Яньку усадила рядом с маленькими пяльцами:
     - Учись. Губу-то не дуй!
     Старуха Полюжиха, вдова, двоюродница Ульянии, да девка Ховра вязали.
     Девка, деревенская, недавно взятая в няньки, сказывала:
     - А еще у нас цто было-то, жонку цорт унес! Парня одного женили, ну так
насилу, насилу, и  не залюбил жонку-то.  А у  его  была сговоренка  в той же
деревенки, за ту батя не отдал. И вот он с той пошел по сена...
     - С кем, с той-то? - перебила Полюжиха.
     - С жонкой со своей.
     - Ну!
     -  Стог-то сметали,  он и  говорит, на жонку будто:  "Цтоб  тя нецистый
увел!" И ей как вихорем подхватило, подхватило и унесло, и не стало жонки.
     Ну тут хвать, инде хвать, и нету. И женился на той, с которой дружил.
     - Разрешил отец?
     А как уж жонки нету, тута стала воля своя!
     - Ты Полюжая не сбивай девку. Поди, сказывай!
     Домаша слушала молча, иногда взглядывая на маленькую Малушу, что, сопя,
силилась посадить тряпочную  куклу на деревянного коня, крепко прижимая ее и
забавно всплескивая ручонками, когда кукла снова падала.
     "Летом и мы на сенокос поедем!" - подумала Домаша. Замечталась, слушая,
взгрустнулось что-то. Девка сказывала:
     - Ну, вот он на тот год пошел с новой жонкой стога метать.
     Нецистый-то  увидал,  притворился  вихорем и стог  розметал  у его. Сам
пришел к жоны и  говорит, хвастат:  "Твой-то муж стог сметал, а я рознес!" -
"А  где-ка он?"  - "А  с новой  жонкой стога мецет!"  Она  и  стала  просить
нецистого:  "Покажи да покажи, где  мой муж, Иванко, стога мецет?" Он ей  на
горку вызнел: "Смотри, -  бает, - вон они!" - "А я, - отвецает, - плохо вижу
цтой-то,  спусти пониже".  -  "Там-то,  - говорит, - трава цертополох,  я ее
боюсь!"
     -  Ето верно, -  поддакнула Полюжиха,  -  первое  дело  чертополох! Под
зголовье положить али там в байны повесить - нечистый-то уж и не заходит!
     -  Ну  ницего,  жонка  молитце  ему:  "Маленько-то  пониже  спусти!" Он
спустил, она и скочила, полезла туда, в траву ету. Нецистый ее  имал, не мог
поимать  никак, портище  все с ее  сорвал только.  Она и приползла к им туда
ногушком. "Не  пугайтесь, - говорит, - это я, Иван, твоя жона. Я, говорит, -
нага, дайте мне оболоцитьсе". - "Ты мне не нать, - говорит, - у  меня  друга
жонка есть!"
     - Вота какой!
     - "Ницего,  - говорит, - я вас не розведу, в монастырь уйду". Так ей  и
принели. Жонка та, другая, со себя рубаху ей отдала.
     - И ушла в монастырь?
     - Ушла. Покрова Богородицы монастырь, на Зверинци. Тамо постриглась.
     - Бедна!
     - А уж побыла за нецистым, дак!
     - Никак едут!  - вдруг молвила Ульяния, отрываясь от шитья. И побелела,
откинулась в кресле:
     - Олекса! Чуяло мое сердце!
     Все побросали работу. Поднялся переполох.
     - Онфимка, Онфимка где? - звала Домаша, непослушными пальцами накидывая
епанечку. Янька кинулась стремглав за Онфимом.
     - Ох, батюшки!
     -  Сына, сына  возьми! - подтолкнула Домашу опомнившаяся Ульяния. Сама,
прикрикнув на заметавшуюся девку, истово перекрестилась на иконы, вздохнула,
неспешно двинулась встречать.
     Олекса  уже разворачивался  во  двор. Заскрипели,  распахиваясь, створы
ворот,  метнулось радостно-испуганное лицо - сгоряча не  узнал,  кто  такая,
заторопился, забилось сердце, и, пока  вылезал, увидел, понял - весь дом уже
на ногах.
     Янька и Онфимка выскочили на крыльцо:
     - Батя, батя!
     Унеслись  в дом.  В  сенях  встретила прежде  мать, ткнулась  в  грудь,
всхлипнула.
     - Радость у нас, Олекса!
     Отступила, седая, сияющая, строгая, повела очами на невестку, скрещивая
руки. Домаша стояла, вся  трепетно  подавшись вперед. Шагнул Олекса, бережно
принял   теплый  живой  сверток.   Грудным,  звенящим,  срывающимся  голосом
подсказала:
     - Сын, Олекса! - и тоже заплакала.
     Олекса посмотрел на крохотное личико, большие бессмысленные глаза тенью
прошло воспоминание о первенце, умершем до года, - бережно отдал.
     Мать  приняла  ребенка.  Обнял  жену,   огладил   по  голове  и  плечам
загрубевшей  рукой.  Теперь  дети.  Они  уже  прыгали  от нетерпения,  ждали
очереди: восьмилетняя Янька и шестилетний Онфим. Тут так и повисли на руках.
     Подросли!
     - Ты, Янька, гляди невестой скоро будешь!
     - Онфима пора грамоте учить! - отозвалась мать.
     - С сенами управимсе, а там и за псалтырь, а?
     -  А я  уже буквы знаю, ты мне, тятя,  буквицу купи, а то Янька не дает
свою!
     - Все деретесь? Ужо куплю!
     Только четырехлетняя Малуша пряталась, забыла  отца  и  теперь  глядела
боязливо.  Подхватил   и   ее,   поднял.  Испугался  вдруг:  заплачет?  Нет,
нерешительно потрогала она курчавую  бороду, улыбнулась,  ручонками  закрыла
лицо.
     - Ишь скромница!
     Вступили в горницу. Уселись: сперва мать, потом Олекса, потом Домаша.
     Девка (отметил: новая,  верно, для  ребенка взяли) во все глаза -  даже
рот раскрыла, - заглядевшись на Олексу, приняла маленького, убежала в заднюю
горницу.
     - Как окрестили?
     - Лукой, по деду. Тебя не дождались.
     - Ин добро. Девка чья?
     - Деревенская, Трофима, сапожника, сродственница.
     - Трофимки... косого? А, знаю! Как звать-то?
     - Ховрой.
     - Ну зови Станяту ко столу! А там и в баню!
     - Велеть? - привскочила Домаша.
     - Вели, - отозвалась мать, - девок пошли...
     Другое в это время на дворе. Любава, в кожаных выступках на  босу ногу,
помогает Станяте закатывать под  навес сани, распрягать и заводить в конюшню
лошадей,  то  и дело руками, будто  нечаянно,  натыкаясь  на  руки  Станяты,
бессовестно обжигая карими глазами.
     - Соскучила без тебя, сил нет!
     - Ну! - Станята хмурился и улыбался вместе. - Скажи, по Олексе разве!
     - Станя!
     Пятясь, потянула за рукав в конюшню, обвила руками за шею:
     - Глупый! То  когда уже было, глупый... Купец мой! (Знала, чем задеть.)
- Мне купечества видать, как свиньи неба.
     - Будешь!
     Тряхнула  головой,  так  что  звякнули  серебряные  кольца  в  волосах,
притопнула твердыми выступками:
     - Увидишь, сделаю!
     Не удержался Станята, стиснул, так что кости затрещали.
     - Хмель ты, чистый хмель! Иди, коней надо поставить. Баню нам сготовь!
     - Сейчас!
     Расхохоталась, убежала. Маленькая девка просунула носик в конюшню.
     - Станята! Тебя хозяин ко столу кличет!
     - Иду!
     Закусили сижком, шаньгами, выпили по чаще домашнего меда.
     Похохатывая,  перебивая  друг друга, рассказывали,  как свалили кабана.
Жена, сияющая от каждого взгляда Олексы, стала прибирать со стола.
     О серьезных делах Олекса пока не говорил. Тяжело дался этот путь!
     Колыванцы стали до того несговорчивы, что не на шутку задумался он: как
дальше? А  князю и  горя  мало. А посадник  что думает? Свой  ведь, с нашей,
торговой  стороны, Михаил Федорович. И терем его  недалеко  стоит,  со сеней
маковка видна.
     Отпустив  Станяту  (Домаша,  прибрав,  тоже  вышла),  остался вдвоем  с
матерью  за чашей с медом. Разом перестал хохотать, вдруг  почувствовал, что
устал  с дороги, задумался.  Исподволь, осторожно  разглядывал мать:  сдала,
резче легли морщины у носа, запал рот, вся стала  как словно суше... Никак и
брови уже поседели? Вот уж у самого дети  растут, а все не может представить
Олекса,  как  будет жить без  матери. Давно  ли,  кажется, уводила  она его,
обиженного, плачущего, за руку со двора,  когда, бывало, в перекорах уличных
стыдили  соседи: "Чужим добром разжились! Лука-то ваш с Мирошкина  разоренья
только и поправился!"
     Причесывая  разлохмаченного, в  перемазанной рубашонке меньшого своего,
Ульяния   вытирала  ему   подолом  мокрый  нос   и,   строго   сводя  брови,
приговаривала:
     - Собаки! Собаки и  есть! Сами-то больно святы! Мирошкиничей разбивали,
дак  по три гривны на зуб всему Новугороду разделили, и их не обошли небось!
А после тех одних и запомнили, кто Мирошкин двор громил!
     Дедушко-то наш еще обгорел на пожаре!
     И, прижав к себе маленького Олексу, успокаивая, рассказывала про  деда:
как в  тот  год, когда переехали в Новый Город, был конский мор,  как  бабка
свое серебро:  колты  <Колты - подвески к  головному убору.>,  и  монисто, и
браслеты киевской работы сканного дела - продала, и на все то Лука  снаряжал
ладьи  до Раковора; как сам,  надсаживаясь,  таскал бревна на терем;  как по
совету  деда Луки  Творимир начинал  торговлю с Корелой,  ту, что  Олекса  и
сейчас ведет...
     - Дедушко Лука  богатырь был. Никого не боялся,  ни перед кем головы не
клонил.  И  уважали  его! -  приговаривала Ульяния,  поглаживая сына твердой
суховатой рукой по светлой голове.
     Затихая,  силился Олекса  представить  себе деда - и не  мог. Вспоминал
большой дубовый крест на могиле...
     И вечно она была седой,  как помнил. Морщин только не было раньше.  Эх,
да и замечал разве? Мать как воздух.  Пьешь  его полной грудью, и  думы нет,
чтобы не хватило когда... Сидел Олекса, молчал, нарочно оттягивая время.
     Прикидывал: к кому теперь? К брату  Тимофею, серебряному весцу <Весец -
меняла. Серебро  ходило  в слитках, без клейма.  При  расплатах  его  всегда
взвешивали.>,  первое дело.  К тысяцкому. Это  потом,  тут разговор будет. К
тестю Завиду этого  надо  завтра  звать на трапезу.  Отца Герасима, конечно.
Улыбнулся:  отец Герасим и венчал, и отпускал грехи, и еще крестил Олексу, -
без него уж не  обходилось ни одно семейное торжество. К куму Якову, старому
другу, книгочию...
     - Максим Гюрятич в Нове-городе, мать?
     Улыбнулся опять, вспоминая хитрого весельчака.
     - Здесь. Неделю, как и прибыл. Тебя прошал!
     Этого позвать обязательно, без него пир не в пир.  Страхона, замочника.
Кузнеца Дмитра. Горд  -  как же,  староста! Может  и  заупрямиться, придется
самому  поклониться. Хотя... лонись, когда погорел -  сильно погорели тогда,
весь Неревский конец огонь взял без утечи, по воде ходил  огонь, что было на
судах, и то  сгорело,  -  кто  помог?  Я  же! Еще и должен мне о сю  пору...
Придет!  Станяту пошлю на  коне. Да  и дело  есть - поди,  разнюхал уже, что
свейское железо везу! Значит,  Дмитра... Так перебирал в уме всех, кого надо
пригласить.
     Мать между тем, тоже налившая себе меду ради сыновья  приезда, неспешно
отпивая, сказывала:
     - На масляной расторговались, датские сукна все вышли у Нездилки.
     Олфоромею Роготину заплатила полчетверти на десять кун, да Чупровым две
гривны серебра  дала  с  ногатой  <Слово  "куны"  обозначало  и определенную
денежную  единицу  и вообще деньги. Счет в  Древней  Руси велся  на серебро.
Основной денежной единицей была гривна - серебряный слиток. 1  гривна, 49,25
грамма серебра = 25 ногатам = 50 кунам = 100 векшам, или веверицам (белкам).
В Новгороде была  принята  и  новая  гривна (197  граммов  серебра),  равная
четырем старым ("ветхим") гривнам. Мелкие деньги были кожаные.>.
     - Не дорого?
     - Обещают  шемаханского  шелку,  Домажир николи  не  омманывал!  Корелы
приезжали.
     - Приезжали?
     - Ну. Железо везти прошали. Я сказала: пусть обождут до тепла.
     Дешевле  водой-то, чем  горой.  Им дала  полтретья - десять кун, да ржи
четыре коробьи,  да  берковец  <Берковец  -  десять  пудов.> соли.  Грамотку
написала, не бойся.
     - Кто да кто?
     - Гриша да Максимец, да третий с ними, новый кто-то.
     - Иголай и Мелит, должно!
     - Я ихни имена, некрещеные-то, беда, все путаю.
     - Добро.
     Помолчали.
     "Взрослый сын-то совсем,  - удовлетворенно думает Ульяния. - Где только
не побывал! В деда пошел,  в Луку. Деловой.  И в немцы  ездит,  и  с Корелой
торгует, и  низовские города перевидал, почитай, все". Вот приехал, и хорошо
Ульянии.  Пускай так  сидит, молчит, отдыхает. И  ей на  сердце спокойно, не
болит, как  давеча. Лицо-то красное, загрубело на ветру да на стуже.  Устал.
Ничего, в бане выпарится сейчас! Последний сын. Не думала уже, что  будут, а
вот народился! Кажется, никогда и  мужа так не ждала, как его  теперь... Все
бы сидела рядом  с ним, и говорить  даже не нужно, все понятно и так. Теперь
гостей созовет...
     - Еще Якуна Вышатича пригласи, того нать! - подсказала Ульяния, угадав,
о чем думает Олекса. Слишком хорошо понимали друг друга.
     И еще на один вопрос, не заданный вслух, ответила погодя:
     - Домашей я довольна, грех на нее жалитьце. И тебя ждала, убивалась.
     Не  говорит, а вижу по ней. Сейчас-то вся  сияет,  гляди-ко!  Завид без
тебя заходил раза четыре никак.
     - Уже не гордитце?
     -  Куда!  Переложил  гнев  на милость.  Нынче: Олекса да  Олекса,  зять
любимой да богоданной...
     - Нынче сам в доле со мной.  Как с Юрьевского похода поехали мы в гору,
вот уж шестое лето в любимых я у его хожу!
     -  Сходи уж  сам  к  Завиду,  пригласи,  обрадуется  старик.  - Ульяния
рассмеялась неслышно, пояснила:
     - Даве мне кота принес, подарил. Черного.
     Что  соболь!  А бывало, в  черквы  встретит,  не  поклонитце.  Сходи  к
старику.
     Положила  старые  руки на  столешницу.  Помедлила. Вглядеться  еще раз,
досыта уж! Дедушка Лука помирал, говорил: "На тебя одну, Уля, дом оставляю!"
А пора и устать, седьмой десяток на исходе... Поднялась:
     - Ну, я пойду проведаю, баня-то готова, поди? Приготовлю тебе лопотинку
переодетьце. К вечерне пойдешь?
     - Пойду.
     Мать  вышла. Олекса еще раз осмотрелся, погладил  лавку, ощутил ладонью
щекотную сухость дерева. Обвел очами прочные тесаные стены, печь в изразцах,
дорогие  иконы, поставцы  с обливной и кованой  посудой,  новинку, им  самим
привезенную,  татарскую:   сундук,  мелко  расписанный  неведомым  восточным
хитрецом...
     Сейчас  забежит  Домаша!  Только  подумал, полузакрыв  глаза,  - и  уже
забежала.
     Коротко рассмеялся, встал легко, стряхнув набежавшую усталость:
     - В баню пойду, припотели мы дорогой.