Глава 17
Помимо припасов для пешего новгородского ополчения, Олекса должен был
выставить от своего двора трех человек в бронях и на конях. Обычно
отправлялись сами: он, Радько, Станята. Нынче Радько уже не мог ехать на
рать - тяжело, не те годы. Впервые шел повозником, дома не захотел
оставаться все же. Нездила нужен был в лавках, поэтому третьим взяли Микиту.
- Испытаем еще, на рати, а там и к делу приучать! - шутил Олекса.
Парень был смышлен, и, пожалуй, в будущем стоило его приспосабливать к
торговому делу.
- Гляди, лет через пять одного в Корелу можно посылать будет,
подсказывал Радько, полюбивший старательного и немногословного парня.
Миките примеряли Радькову бронь, слава богу, пришлась впору.
Последние дни хлопоты не прекращались с раннего утра до позднего
вечера. Чистили брони, проверяли оружие.
- Дмитру нынче доход!
- Не говори!
Станята прискакал наконец от кузнеца. Олекса долго, придирчиво проверял
работу.
- Кто делал-то? Сам? Нет!.. А, Жидята! Тот-то добрый бронник!
На столах в горнице разложили кольчугу с оторочкою из медных колец
Олексы и простую - Станяты; шелом - отцов, в котором тот еще дрался на
Чудском вместе с князем Олександром. Онфим вертелся, прыгал от радости,
заглядывал в глаза (все эти дни рисовал на бересте человечков в шеломах на
конях, с копьями и тучи стрел над ними), ойкнул, когда Олекса примерил
кольчугу и, туго натянув (эх, узковат!) кожаный, подбитый сукном колпак,
надел начищенный, жарко засверкавший шелом.
- Батя, батя! - Онфим таращил глазенки, силился вытащить отцов меч из
узорчатых ножон.
- Мотри не заразись!
- Не заразюся! - пыхтя, отвечал Онфимка, возясь над мечом.
- Тятя, вынми! - наконец взмолился он, не в силах справиться с защелкой
рукояти.
Радько проверял насадку копий, подтачивал наконечники стрел. Янька
летала, как птица, по дому, вместе с Домашей собирая припасы, теплую
лопотину, снедь, то и дело засовывала любопытный нос в горницу. Увидела
Онфима, не вытерпела, подкралась:
- Дай мне!
- Пусти, баба! - важно отвечал Онфимка, отталкивая Яньку, которой тоже
не терпелось потрогать отцов меч. Янька все-таки отпихнула Онфима,
отщелкнула задержку, вытащив оружие, тронула пальцем наточенное лезвие и
тотчас обрезалась.
- Батя, батя, Янька заразилася! - торжествующе закричал Онфим.
- Кыш, баловники!
Напуганная Янька, сунув палец в рот, стремглав выскочила из горницы.
Домаша хлопотала вместе с Любавой, не ссорясь, - у обеих ноне мужики
уходили на рать.
- Матушка, портище класти? - спрашивала Домаша.
- Погоди, не суетись. Куда рукавицы положила?
Ульяния строго проверяла припас: сколько раз отправляла на рать отца,
мужа, потом сына, - знала лучше мужиков, что надо взять, без чего можно
обойтиться.
Отослав Домашу, зашла в горницу, присела, скрестив руки, следя, как
Олекса снимает и складывает бронь. Поникла слегка трясущейся головой, вдруг
молвила негромко:
- Стара я стала. Застанешь ле...
- Что ты, мамо! - не на шутку перепугался Олекса (пришло на ум, как
тогда, вернувшись с рати, и тоже из-под Раковора, не застал отца).
- Тебе весь дом беречь!
- Домаша уж... не мала, - возразила Ульяния с отдышкой. - Ну, бог тебя
благослови! Дай поцелую. - Перекрестила, повесила образок. - Не теряй -
дедов. Ну, Христос с тобой, защити тя Христос... - задрожали губы.
- Что ты, что ты, мамо! - У самого стало щекотно в горле, прижал к
груди.
Справилась с собой Ульяния, вытерла глаза краем платка:
- Кажись, Тимоша приехал! Пойду встречать.
На крыльце уже раздавались шаги брата.
x x x
Смотр: людно, конно и оружно - проходил на поле, за Славной, у Городца.
Сотские во главе сотен. Посадник и тысяцкий под стягом, князья во главе
своих дружин. Дмитрий на пляшущем коне. Весь в бронях, яко в леду, проходил
новгородский городской полк.
Затем старшие придирчиво проверяли выезд и вооружение каждого воина.
Олекса заслужил одобрение своего сотского.
Накануне выступления пересчитывали сулицы <Сулица - легкое метательное
копье.>, топоры, запасные рукавицы. В воз укладывали припасы, мороженое
мясо, пироги, хлеб, бочонок меда. Высыпались перед дорогой, а жонки,
провожавшие своих мужиков в путь, - Любава, Домаша и Оленица, уже сильно
потолстевшая и подурневшая лицом (месяца два еще - и пора родить), почти и
не ложились. Любава, плотно замотав платок, возилась на дворе. Домаша
распоряжалась в тереме, то и дело выходя на крыльцо, покрикивая на девок,
Седлилку и двух пришлых мужиков (одного из них брали вторым повозником),
помогавших грузить возы.
Укладывали доспех. Копья приторочивали к седлам коней.
Затемно, еще не светало, двадцать третьего генваря войско выступило в
путь. Конная сторожа ушла за три дня вперед. С нею ускакал и Довмонт
Плесковский встречать свою рать, которая должна была встретиться с
новгородскими полками за Островом. Мужики, изрядно подкрепившиеся перед
дорогой, весело переговаривались, горячили коней. Олекса скоро переменился с
Радьком, тот сел на конь, Олекса же взялся править возом. Микита плоховато
держался на лошади, и Станята с Радьком учили его на ходу.
Рассветало.
- Сила-то! - прищелкивали языками мужики, оглядывая бесконечную змею
конных ратников, растянувшуюся по пути, - голова и хвост змеи не были видны
из середины. За конным войском шло пешее. Иные, подвязав лыжи, бежали по
сторонам дороги. За пешей ратью - обозы. Там второй воз Олексин - с ячменем,
овсом коням на дорогу, мешками под захваченное добро и веревками.
В обозе везли тяжелые осадные машины для штурма твердынь Раковора и
Колывани.
Несколько дней двигались, сохраняя все тот же порядок. Ночевали то в
дымных избах попутных погостов, то в шатрах, в поле, разводя костры. Рать
шла быстро, выступали затемно, становились на ночлег в сумерках. За Наровой,
уже вступив на вражескую землю, разделились на три пути.
Начались грабежи. Там и тут вспыхивали пожары. Это была уже чужая,
немецкая земля, и чудь, населявшая ее, тоже была не своя, а чужая, немецкая.
Прилежные земледельцы, пахавшие скупые северные нивы, рыбаки и ремесленники,
заселявшие прибрежные города, попав под власть Дании, а затем немецкого
Ордена, чудины выносили на своих плечах и чужеземный гнет, и бремя военных
расходов рыцарей, безропотно выставляли пешее войско, а при всяком розмирье
первые же предавались разору и грабежу. Второй раз за этот год проходило по
этой земле новгородское войско, увозя обилье, угоняя скот, обращая в пепел
плоды мирного труда, вырванные в нелегкой борьбе у скудной северной природы.
Посаднику донесли, что впереди, на скате холма, обнаружена непроходная
пещера, куда забились, со скарбом и добром, ища спасения, множество чудин.
Ратники никак не могли подступиться. Чудь, с мужеством отчаяния, отвечала на
каждый приступ тучами стрел, сулиц и градом камней.
На третий день посадник вызвал порочных мастеров. Мастера,
посовещавшись, решили затопить пещеру. К исходу четвертого дня плотина из
частокола и ледяных глыб была готова. Молча смотрели новгородские ратники,
как послушная расчетам мастера вода медленно съедает снег, подбираясь к
устью пещеры. Скоро оттуда раздались крики, и чудь побежала наружу. Конные
ратники бросились рубить бегущих. Укреп был взят. Разрушили плотину, и
сделавшая свое дело, черная от зимней стужи вода, дымясь, уходила назад.
Михаил Федорович предложил на совете захваченную добычу отдать целиком
князю Дмитрию Олександровичу. Новгород подчеркивал тем самым, что в
княжеских несогласиях относительно того, кому руководить ратью:
Святославу, Юрию или юному сыну Олександра - он целиком стоит на
стороне последнего, и расплачивался за обиду, нанесенную князю пять лет
назад, когда Дмитрий, "зане еще мал бяше", был изгнан тем же посадннком
Михаилом и заменен на своего дядю, Ярослава Ярославича.
Впереди, обреченный гибели, готовой военной добычей лежал Раковор. И
уже поговаривали в полках:
- Раковор возьмем, там и Колывань будет наша!
