Господин Великий Новгород

Глава 23

     Ярослав Ярославич прибыл в Новгород после троицы. Строго отчитав Юрия у
себя  на Городце,  он посетил владыку Далмата и принял благословение;  после
стоял  службу в  Софийском соборе прямой,  недоступный,  в  кожухе  грецкого
оловира  <Оловир - византийская  дорогая  шелковая  ткань.>,  шитом  золотым
кружевом,  в сверкающем золотом оплечье, усыпанном дорогими самоцветами. Был
князь высок и схож с братом, но весь как бы посуше: уже голова, мельче черты
лица, голубые глаза навыкате смотрят не грозно, как у Олександра, а свирепо,
придавая лицу выражение хищной птицы.
     После  короткого  свидания  с новым  посадником  Ярослав  объявил,  что
говорить с одними членами боярского совета не будет, и потребовал  собрать к
нему на Городец выборных от всего Великого Новгорода.
     Сотские,   уличанские   и  кончанские  старосты,   старосты  Иваньского
братства, братства заморских  купцов и других купеческих сообществ, старосты
ремесленных цехов, представители  сотен  и  рядков,  все, кто так  или иначе
вершили  новгородскую политику, ведали его ремеслом и  торговлей, съезжались
на Городец.
     Князь,  заставив подождать себя, выступил  перед собравшимися. Речь его
заранее  была хорошо  продумана. Напомнив о павших на Кеголе, под Раковором,
он  указал,  повернувшись  к  купцам,  на  замерший торг  и  всем  старостам
Новгорода - на плачевное отсутствие мира:
     - Мужи мои, и братья моя и ваша побита, а вы разратилися с немцы!
     В заключение Ярослав прямо указал  виновных в постигшей  Новгород беде:
великих  бояр  Жирослава  Давыдовича,  Михаила  Мишинича  и воеводу  Елферья
Сбыславича, требуя изгнать их и лишить волости.
     Однако  князь  не  учел  многого. Начало  его  речи не  произвело  того
впечатления, на которое он рассчитывал.
     Собравшиеся  в большинстве  сами  были  на  рати и хорошо  помнили, что
основной удар принял новгородский полк, а Юрий, ставленник Ярослава, бежал с
поля боя. И напоминание  о павших лишь всколыхнуло старые обиды. Когда же он
назвал Жирослава, Михаила и Елферья, поднялся ропот. Названные были  в  бою,
делили со всеми опасность и ратный труд.
     - Не выдадим Елферья! - прокатилось по лавкам,  где сидели ремесленники
и купцы.
     Вскипевший   по  обыкновению   Ярослав   (после  привычного   тверского
раболепства новгородские вольности и привычка на всякий удар кулака отвечать
тем же выводили его из себя: если бы он  только мог - двинул на них полки но
не так-то просто стереть с  земли Великий  Новгород!), увидя,  что  собрание
старост  новгородских и купечество, к которым он  и обращался, надеясь,  что
они  помогут  ему  расправиться  с  неугодными  боярами, встало  на  сторону
последних, в ярости прервал собрание, вышел прочь и приказал седлать коней.
     Тотчас  к  нему отправилась  купеческая старшина - умерять  раздражение
князя и просить его вернуться  назад.  С немцами не было  настоящего мира, и
приходилось кланяться Ярославу. Ярослав сперва вообще не принял послов, и  к
нему ходили вторично.
     - Княже, тем гнева отдай,  а от нас  не езди! -  почтительно, но твердо
просили послы. Князь был необходим Новгороду и знал  это.  Ничего не ответив
послам, он тронулся в путь.
     Выборные отправились за помочью к архиепископу. Крытый возок Далмата  -
с ним отправили Лазаря Моисеевича, иваньского старосту вощинников  и  лучших
бояр - догнал Ярослава на Мсте, у Бронниц. Битых три часа уговаривали вятшие
люди Новгорода своего князя. Ярослав помягчел,  но не поддавался на уговоры.
Наконец владыка Далмат попросил переговорить с князем с глазу на глаз. О чем
велась  беседа,  никто  так  и не  узнал,  но  в  конце концов  князь вышел,
сумрачный, к посольству и сказал, что он изволит воротиться.
     Тысяцкое, уже без  споров, пришлось дать  Ратибору Клуксовичу,  рабская
преданность   которого  Ярославу  и  неразборчивость  в  средствах  вызывали
насмешки даже его ближайших приятелей. Пришлось и еще многим поступиться, но
ни Жирослава, ни Мишу, ни Елферья князь все же не посмел тронуть.
     Так  был заключен этот мир,  вернее перемирие, грозившее рухнуть каждую
минуту  и удерживавшееся  лишь  общей необходимостью  справиться с  немцами,
перекрывшими пути не одному Новгороду, но и всей русской земле.
     Олекса, узнав о назначении Ратибора  тысяцким, побелел  и почувствовал,
как внутри у  него  словно  опустилось. Но  Тимофей,  принесший злую  весть,
выглядел даже довольным и потирал руки.
     - Цегой ты? - изумился Олекса.
     - Добро! Так  даже лучше, - отвечал  Тимофей. -  Теперича поглядим, чья
возьмет!  Я вызнал  про  него такое, что  боярин и свету не  залюбит... Тебе
говорить не стал, да и рано было, а теперя, как он тысяцким, самая пора!
     Так что не горюй, Олекса! Ну, я к ему схожу. Потешу боярина в  останний
раз.  Да  и свое  дело исправлю, куны с его получить надоть! Я даве у Хотена
заемную грамоту  Ратиборову выкупил.  Хотен третье лето за им ходит,  а  как
Ратибор тысяцким стал, и  вовсе надежу  потерял... Долг двенадцать гривен, а
он мне из половины отдал!
     Тимофей  круто собрался, подпоясался все с тою  же  угрюмой радостью  и
ушел со двора.
     - Коня возьми!
     - Без надобности...
     Ратибор  выдерживал Тимофея  на сенях  часа полтора,  но Тимофей  и  не
торопился. Время от времени он только потирал руки, виновато улыбаясь наглой
боярской челяди, и только раза два попросил напомнить о себе.
     Наконец его позвали.
     Ратибор куда-то собирался. В роскошном, переливчатого шелка зипуне,  он
рассматривал себя в серебряное зеркало и лишь повел глазом, даже не кивнув в
ответ  на  низкий поклон  Тимофея.  Двое  слуг  суетились рядом, подавая  то
коробочку  с  иноземными  притираниями, то хрустальный  флакон  с  ароматной
водой,  то  резной гребень.  Один из слуг держал  наготове,  перекинув через
руку, золотой узорчатый пояс, другой обмахивал боярина опахалом из павлиньих
перьев.
     - Говори, смерд, какое дело ко мне, да не задерживай! - бросил Ратибор,
расчесывая гребешком умащенные благовониями усы.  Тимофей сдержал усмешку  и
начал с нарочитой простецой:
     - Дело мое малое: купца  Олексы, сына Творимирова, я, значит, буду брат
старшой. Так вот поговорить о брате пришел.
     - Олексы? - играя перед зеркалом красивыми нагловатыми  глазами, словно
бы припоминая,  протянул Ратибор.  -  Это  ктой-то?  А, со Славны, заморский
купец! Это не его-ста  на рати конем задавило? Чего ж сам не пришел?  Я тебя
вроде бы не звал.
     -  Меня  зовут, когда в  долг  берут,  а когда платить  надоть,  я  сам
прихожу.
     Ратибор нетерпеливо поморщился.
     -  Как тебя? Тимофей!  Недосуг мне  баять, опосле приди да скажи Олексе
своему, пущай-ко приползет, нужен.
     - Он теперича вовсе не придет, боярин!
     Холодные глаза Ратибора на миг застыли в удивлении. Он наконец взглянул
на  сутулого,  худого, в  темном,  сероваленого сукна  зипуне,  узкобородого
горожанина,  что стоял  перед ним вроде бы  и униженно,  но отнюдь без  того
жадного блеска в глазах, который появляется у  бедняка при  виде  богатства.
"Где-то я  его видел?" - с  легким беспокойством подумал Ратибор  Клуксович,
отдавая зеркало и принимая пояс, угодливо поданный слугой.
     -  Чего ж  не  придет, ай  обезножил  с  Раковорской  рати?  -  деланно
усмехнулся новоиспеченный тысяцкий.
     -  Али  у  тебя, боярин, от  холопей тайностев нету? - ответил  Тимофей
вопросом  на вопрос и впервые посмотрел прямо в глаза  боярину тем взглядом,
которым смотрит желтоглазая рысь на коршуна.
     - Ты говори, да не заговаривайся, купец! - повысил голос Ратибор. - Я у
тя взаймы не брал!
     - Ан брал. Мне с тебя по Хотеновой грамоте получить причитаетце!
     Тут наконец Ратибор вспомнил о  старом  долге и понял,  почему ему было
так неприятно с этим человеком: заимодавец! Ну, подождет.
     - А  и брал, дак за тысяцким не пропадет! -  спесиво передернул Ратибор
плечами.
     - Оно  конечно, ежели сам тысяцкий не  пропадет  той  порою, -  ответил
Ткмофей, по-прежнему пристально глядя  в  глаза  боярину. - Дак  я  уж лучше
теперя получу.
     Смутный  холодок  пробежал  по   спине  Ратибора   и  тотчас   сменился
бешенством. Прежде  он бы попросту взъярился, накричал, может быть, приказал
вытолкать  сермяжного  хама   взашей,  но  должность   тысяцкого  заставляла
сдерживать себя. Взмахом  руки Ратибор выпроводил  слуг и высокомерно бросил
гостю:
     - Ну, чего знаешь, сказывай!
     - Ты серебро на Микифоре Манускиничи поимал... - начал Тимофей.
     - То по князеву слову! - не дослушав, оборвал боярин.
     -  По князеву,  да.  А себе ничего не взял? Князю ты, боярин, милостыню
подал только! А сколь и чего себе взял и скрыл, куда, я знаю один!
     И, видя, как, бешено выкатив наглые глаза, Ратибор схватился за кинжал,
Тимофей, усмехнувшись, спокойно добавил:
     - Убьешь? Узнают! И другие дела  твои ведомы мне, Ратибор! И на грамоту
исписаны  все!  Ты  у  меня  в  руках,  боярин.  А нож оставь, на  рати и мы
бывали... Садись! -  вдруг приказал  Тимофей, стиснув бороду левой рукой,  а
правую убирая  в  рукав, и шагнул  на тысяцкого. Рысь прыгнула на  птицу.  С
хищным клекотом в горле Ратибор отпрянул и почти свалился на лавку.
     Тимофей, пригнувшись, остался стоять перед ним.
     -   В   чести  ты,  боярин,   знатен  и  богат!  Гляди-ко,  аравитскими
благовониями умащаешь ся! А коли все тайности твои враз открыть  - не  знаю,
пожалеет ли тебя Ярослав.  Гляди-ко, еще перед нашими огнищанами  неубыточно
княжой  справедливостью  покрасуетце! Твоей головой купить  Новгород дешевая
плата!
     - Ты... Олексе... брат, - запинаясь, но яростно выговорил Ратибор. Дак,
стало, переветника Творимира сын?
     - Сын, да старшой! С батьком моим и тебе, боярин, пропасти можно. О том
не будем. Олекса того не знает, что мне ведомо. Знаю, кому и вы, Клуксовичи,
о ту пору служили. Серебро, что брал у Хотена, седни отдашь.
     Там  чего еще будет, а мне куны  терять нестаточно. И Олексу, брата, не
замай боле.
     Тимофей переждал, глядя по-прежнему в лицо Ратибора, искаженное  сейчас
смесью подлости, самомнения и страха.
     - Дак как, боярнн?
     Ратибор сглотнул слюну.
     -  Первое, я  все же тысяцкий от  князя. Ярославу Новгород моей головой
покупать не стать,  он  им и  без  того  владеет,  а  без  меня ему тута  не
обойтитьца! То второе.
     Видя, что Тимофей молчит, и от того смелея больше, Ратибор продолжал:
     - А переветничал ли Олекса, нет - на то у меня послухи есть.
     Представлю, и не докажешь, что твой Олекса тому не виноват. Любой судия
тогда ему не поверит! А я - я князю слуга верный!
     - Судьи бы, может, Олексе и  не поверили, - возразил  Тимофей, -  а мир
поверит! Слуга  княжой,  Юрий, немцам вдал  плечи, со страху ли, аль  уговор
имел с ворогом,  бог весь! И ты  не  с ним ли бежал?  А переветник Олекса на
рати под Раковором  честно  кровь пролил за Святую Софию  и  за весь Великий
Новгород!  Мне  уличан недолго  собрать,  купецких  старост, да я и на  вече
скажу, не сробею, боярин. Славна Олексу не отдаст!.. Кажный из нас грешен, и
ты грешен, и я, праведников мало среди нас. Господь бог тако сотворил, пущай
он о том и печалует.  И Олекса не лучше  других... И поодинке  ты кажного из
нас сильнее, боярин!  А только все  вместе мы - народ! Ты баешь, князь  тебя
простит?  Пущай!  А народ  простит ле?! Попомни  Мирошкиничей, Ратибор! Тоже
весь  город  подмяли  было под  себя. А  чем  кончили?  Хоромишек и  тех  не
осталось.
     - А до того... до  того! - вдруг захлебнулся яростью Ратибор Клуксович.
- Сотру!.. Тамо пущай!.. Пущай разоряют!..
     Но Тимофей  уже опять опустил глаза и стал худым, старым, бедно  одетым
городским менялой.
     - Дак  прикажи  выдать куны. С лихвой тамо тринадесят  гривен  с  тебя,
боярин, мне причитаетце!
     Ратибор передохнул и вдруг честно признался:
     - Нету теперь у меня столько.
     - Десять и три после.
     - Шесть!
     - Восемь,  и не торгуйся, боярин. Сам дашь  али ключника  позовешь? - и
Тимофей добавил совсем тихо:
     - А  что грозишь - промолчу пока. Но и ты знай, что мы, к часу, укусить
заможем... И про Олексу помни...
     - Нужны вы мне оба! - в последний раз взорвался, уже сдаваясь, Ратибор.
     - Нужны ли, нет, а уговор!
     Так заключено было и  это перемирие, подобное только что  состоявшемуся
между князем Ярославом и Новгородом, в отличие от первого, правда, мало кому
известное, но зато точно так же готовое нарушиться в любую минуту.