Господин Великий Новгород

Глава 5

     К  приезду гостей Олекса переоделся.  Взял было  алую  рубаху  -  любил
звонкий  красный  цвет,  -  Домаша  отсоветовала: "Не ко  глазам". Нравились
светлые голубые глаза Олексины.
     - По тебе, так мне в холщовой рубахе ходить, как на покосе!
     - И с синей вышивкой!
     Однако  алую  отложил,  вздохнув,  выбрал белую  полотняную  с  красным
шитьем. Вспомнил рубаху Станяты, Любавин дар, нахмурился, отложил и эту.
     Взял другую,  шитую синим шелком,  порты темно-зеленого  сукна,  сапоги
надел черевчатые,  мягкие,  щегольские,  дорогой  атласный  зипун.  Прошелся
соколком,   постукивая  высокими   каблуками   алых   востроносых   сапогов,
поворотился:
     - Хорош ли?
     - Седь-ко!
     Домаша любовно расчесала волосы, слегка ударила по затылку:
     - Топерича хорош!
     Вскоре  начали собираться. Гости входили, кто чинно, кто шумно.  Максим
Гюрятич -  этот всех шумнее.  Обнялись, расцеловались, оглядели друг друга с
удовольствием. Максим потемнее волосом да покруглее станом.
     - Толстеешь, брате!
     - Да и ты вроде не тонее стал?
     Максим повел долговатым хитрым носом,  кинул  глазами  врозь, как  умел
только он - будто сразу в две стороны поглядел.
     - Слух есть, обоз твой дорогою ся укоротил?
     Он  расставил руки, показывая  длину обоза:  вез,  вез, -  и,  уменьшая
расстояние, вдруг сложил дулю, дулей ткнул Олексу в живот и захохотал.
     - Ну ты... - засмущался Олекса, - потише!
     Но сам прдхохотнул, довольный:
     - Не я, Радько!
     - Я бы за Радька твоего двух лавок с товаром не пожалел!
     - А что, Радько  у него и  дороже стоит! - сказал,  подходя,  Олфоромей
Роготин. - Ты, Максим,  расскажи, как  нынче  немца  вез на торг! Не слыхал,
Олекса?
     - Откуда, я вчера и сам-то прибыл!
     -  Ну,  брат, дело  было!  Я  ведь  мало не пропал нынче, обидели  меня
раковорци вконец!
     - Да и не тебя одного, всех! Заяли Нарову, да и на поди!
     -  Всех-то  всех, да думать надоть. Вот Лунько мне и по  сю пору гривну
серебра отдать  не  может,  так я ему простил,  мне мой  немец топерича  все
вернет,  с  прибытком! А спервоначалу-то и мне не до смеха стало. Повозникам
плати, за  перевалку плати, другое-третье плати, да  раковорцам, да  морской
провоз, да подати... Привез ему, не берет немец: у тебя товар подмоченный!
     Я: Христос с тобой,  у тебя датчане и не такой  еще брали!  Связку ему,
сорок соболей, каких! "Я  шессный немецкий купец!"  Ну,  купецкая честность,
известно,  хуже мирской татьбы, я  ему вторые  сорок... Уж на третьей только
уломал, да еще с меня провозное, да мытное, да ладейное. Ну ладно, ты все то
возьми  да дай цену! Нет, и цены не дал, нипочем взял товар,  мало не раздел
догола. Ладно, думаю, так оставить  - хозяйка из дому прогонит. Я туда-сюда,
разнюхал, что  он меха  уже  продал датчанам,  сукна  набрал,  хочет  сам  в
Новгород  товар везти,  к зимнему меховому торгу ладитце.  Я  к  повозникам:
дружья, братья, товарищи, выручайте! Ну, конечно, тута меня совсем  раздели,
по-свойски, стало стыд горстью забирать да дыру долонью  закрывать... Однако
-  ударили по рукам, везу купца  своим  повозом. Сам  хоронюсь.  Сменка  ему
выслал.  Бреду  за последним возом в худой лопотиночке, в  лапотках, братцы!
Калика  перехожая,  да и толь.  Ништо!  Тихонечко везу  немца, берегу, через
кажную речку  возы  поодинке переводим...  Ему  нейметце,  торг-то  отойдет,
скорее нать!
     Можно. Ну, раз в воду  провалились, там  - в снег, там - под горку, всю
кладь разнесло.  А что с кого, законы я знаю, так подвожу - все по его вине;
купцу убыток, а повозник тому  не причинен. Под Саблей  покажись ему,  будто
нечаянно,  говорю:  в  Волхово,  напоследи, и вовсе  утопим!  Мой немец меня
признал, куда кинутьце? "Мне ти повозники не нать, нать других!"
     Других? Ладно. Тараха послал договариватьце.
     - Тарашку?
     - Его.
     - Ловок, ох, ловок!
     - Ну. Тот:  мне-ста от рубежа везти, а тут  невыгодно станет. Немец мой
ему разницу платит. Я этой разницей мало не все, что повозники с меня сняли,
покрыл. Повеселее стало.
     - Ну, Тарах-то довез?
     - Стой,  не  скоро! Тарах его  татьбой напугал. Кругом-то везет,  через
Волхово  переволок  да меня-то опеть и  кажет: "Главный тать! Купец был,  да
разорили его немцы.  Знаем, что татьбой живет, а взеть не можем, послуха  не
сыскать! Откупись, купец!" Ну, взял я с него своих соболей. Вестимо,  не сам
и торговал, тоже люди мои, а я  будто и не знаю. Тарашка его возил-возил  да
напоследи  коней выпряг  и сам утек,  - тоже тать  будто,  а  меня  оговорил
понапрасну.  Тут я опеть покажись,  уж  гуньку  изодел, во своем  наряде,  -
спасать  купца.  Зла, говорю, не  помню, а  заплатить  надо, лошадям-то овес
нать, снегу не заедят!
     В Новгород довез, а уж меховой торг отбыл, опозднился мой немец.
     Говорю: ты честный купец, а я тоже честный, у меня меха без обману. Ну,
и взял с него, конечно, да напоследях таких соболей да куниц приволок - он и
глаза отворил. В долг набрал! Возьмешь, говорит, на мне опосле.
     - Все ж таки отдал ему?
     - А что, совсем-то не стал губить немца. Не приедет, я кому продам?
     Да и сам не  останний раз в Колывани.  Всю-то овчинку с волка нашего не
спустил, постриг только  малость.  Да и с  долгом-то  он  вперед сговорчивее
будет! Сидит сейчас, словно мышь в углу, воск колупает.
     Ну,  я  это  возвращаюсь, а Лунько ко мне: "Помилуй,  раковорцы  вконец
обобрали, гривны не набрал!" - "Ну, -  говорю, - мне на тебя роте не ходить,
не ябедничать стать!  Коней верни, да долю  дашь  через  лето,  а что  долгу
твоего, так прощаю, кланяюся той гривне серебра".
     - Ну, Максим, ты и разбойник!
     - Я что! Вот ты...
     Максим  вновь,   поведя  носом,  сложил  руку  дулей,  ткнул  Олексу  и
захохотал.
     - Иди лучше, Олекса, гостей встречай!
     В это время их всех троих точно клещами прижало друг к другу.
     - Страхон! Балуй!
     Не руки у замочника  - железо. Был он коренаст, темновиден и силен, что
медведь. Раньше во всем конце его один Якол, кожемяк, и обарывал.
     - Все, купцы,  торгуете,  все  народ  омманываете,  еще  не весь  товар
продали, не всех людей омманули? - спрашивал Страхон, не выпуская приятелей.
     - Пусти, черт, задавишь!
     Замочник с неохотой разжал объятия.
     - Занесла  меня  нелегкая промеж  вашей братьи, купечества, как  сома в
вершу.
     - Дмитр еще будет, не печалуй!
     - А что? Дмитр, тот  покрепче вашего мужик!  Ну как, полюби немцам  мои
замки?
     - Не боись, Страхон, тебя не проведу (со Страхоном, как и с Дмитром, их
связывало  давнее совместное дело:  Олекса  уже много лет сбывал в  Висби  и
Любек русские замки Страхоновой работы). Хочешь ли знать, сколь выручил?
     - То потом!  -  отмахнулся Страхон с  беспечной  гордостью уверенного в
себе ремесленника. ("Мастерство не деньги,  оно всегда  в  руках, это  купец
трясется  над каждой ногатой!")  -  Прости,  Олекса,  у меня тут к  Максимке
словцо тайное... Пойдем! От Ратибора Клуксовича привет тебе хочу передать...
     Много не церемонясь, он  сгреб Гюрятича  чуть не за шиворот и потащил в
угол.
     "Чего это он  Максима?" - насторожился Олекса, услышав ненавистное имя.
Но раздумывать сейчас было некогда. Гости все прибывали.
     Кум  Яков пришел  пеший - недалеко жил, да и  редко ездил на коне. Одет
просто,  как всегда.  Завид, тот приехал в  санях  с Завидихой, сыном  Юрко,
шурином Олексы, Таньей, молодшей сестрой Домашиной, - четверыма.
     Мужиков встречал Олекса, жонок  - Домаша. Ульяния всех гостей принимала
на сенях. Ей кланялись почтительно мужики и молодшие жонки.
     Сейчас, в  дорогом цареградском  бархате  с золотыми цветами по нему  и
грифонами в  кругах, суховатая  небольшал  Ульяния кажется и строже  и  выше
ростом.  Темно-лиловый, в жемчужном шитье  повойник  нарочно приоткрывает по
сторонам  серебряные  волнистые  волосы.  На   старых  наработавшихся  руках
пламенеют рукава алого шелку. На шее - ожерелье из янтарей  - Олексин дар, и
пуговицы на саяне золотые, с зернью и изумрудами, редкие, тоже Олекса где-то
достал,  расстарался. Поджав сморщенные, потемневшие губы, улыбаясь, ревниво
оглядывает она рыхлую Завидиху, которая,  шурша шелками и затканным серебром
фландрским бархатом, отдуваясь, тяжело подымается по ступеням.
     Лицо  красное,   широкое,   что   братина;   тройной  подбородок,   рот
полураскрыт, задыхается, как на сени взойти.
     "Годы-то еще и не мои! - не  без удовлетворения думает Ульяния, целуясь
с  Завидихой. - И  чего величаются? Завид  свое от  отца  получил, а  Юрко и
сейчас сам дела  вести не может. Сумели бы,  как мой-то  Олекса, подняться!"
Сравнилась еще раз: не уступит Завидихе, пожалуй, и понаряднее будет! Повела
глазом, мысленно добавляя: "И Домашу свою поглядите, боялись ведь, что голой
будет у нас ходить!"
     У Домаши,  с  хитрым расчетом,  простые белого тонкого полотна  рукава,
даже без шитья, только  по нарукавью тоненькая лента золотого кружевца, зато
в уборе - драгоценные колты из  Рязани, в самоцветных камнях, между которыми
целый  сад:  на  тоненькой витой рубчатой  серебряной  проволочке, с конский
волос  толщиною,  качаются крохотные золотые  цветочки, каждый  чуть  больше
просяного  зерна. Танья,  как  стала целоваться с  сестрой,  так  и  впилась
глазами, даже ахнула, не видала до сих пор еще.
     - Откуда?
     - О прошлом годе еще Олекса привез, да редко надеваю, берегу!
     Не утерпела, повела сестру показывать дареное зеркало.
     Жонки проходили в покои Ульянии - пока, до столов, мужики - в горницу.
     Пришел уже и отец Герасим в простом своем белом подряснике  холщовом, с
крестом кипарисным, из Афона привезенным. Никогда не носил дорогих тканей, -
недостойно то слуге божьему,  и  шубу надевал простую,  медвежью, за что был
паки  уважаем прихожанами.  Прибыл уже  и сотский,  Якун  Вышатич, с  женой.
Большой, тяжелый, в не гнущемся от золотого шитья аксамитовом зипуне. Богат,
ведет торговлю воском, в Иваньском братстве состоит, а там шутка - пятьдесят
гривен взнос!
     Брат Тимофей  еще  раньше  пришел, сидел у  матери,  Ульянии, а  теперь
вместе с Олексой  встречал гостей, подергивая узкую бороду,  улыбаясь как бы
виновато. Редко  улыбался  брат, не  умел, а  когда надо было,  как  сейчас,
словно виноватился перед людями. Знал он всех не только в лицо и по родству,
знал,  кто как  живет, - у него взвешивали свое серебро, при  нем рядились и
считались, и  потому  даже Якун  Вышатич поздоровался  с  ним уважительно, а
Максим Гюрятич -  так  и с  опаской. Знал брат и такое  про Максима, что тот
старому другу Олексе, да и жене своей никогда не сказывал.
     Радько, принаряженный, лоснящийся после бани, тоже вступил в горницу.
     Его приветствовали,  не чинясь, уважали за ум и сметку, да и знали, что
в доме  Олексы он что  дядя родной. Прибыла запоздавшая сестра, Опросинья, с
чадами. Мужик  ее был в  отъезде.  Зимним  путем  ушел в  Кострому и  еще не
ворочался. Расцеловались с Олексой, Домашей и матерью. Детей свели вместе  и
отослали под  надзор Полюжихи.  Прибыли и прочие званые. Задерживался Дмитр,
наконец прискакал и он на тяжелом гнедом жеребце. Поздоровались.
     - Почто не с супругой?
     - Недужна.
     "Поди, и не недужна, - подумал Олекса, приглядываясь  к  строгому  лицу
кузнеца,  - а надеть нечего, после пожара-то голы остались!" Стало обидно за
Дмитра: не таков человек, чтобы  низиться перед прочими, а горд, самолюбив -
удачей не хвастает и беды своей николи не скажет.
     - Как путь? - бросил отрывисто Дмитр, слезая с коня.
     - Товар есть для тебя.
     - Знаю. Спытать надо.
     - Хорошее железо, свейской земли, на клинки пойдет!
     -  После  поговорим. Я нынце покупатель незавидной, может, кому другому
продашь?
     - За тобою не пропадет, не первый год знаемся!
     Олекса обиделся несколько, кузнец понял, потеплел:
     - Прости, ежели слово не по нраву молвил. Ну, веди к гостям.
     Уже  были  все  в  сборе, как главный  гость пожаловал. Его  уж  и мать
Ульяния вышла на  крыльцо встречать,  а Олекса сам  держал стремя - тысяцкий
Кондрат, седой, величественный, медленно слезал с седла.
     В горницах  Кондрата приветствовали все по  очереди,  каждый  за  честь
считал поклониться ему. Теперь можно было и начинать.
     Всего  набралось  с  женами  до  сорока  душ,  сели  за  четыре  стола,
составленных в  ряд в столовой горнице. Детей, что привезли с собою, кормили
в горнице  на половине  Ульянии. Особо, в клети на дворе, накрыли для слуг и
молодшей чади. Блюда там были попроще и пир пошумнее.
     Мать  Ульяния  пригласила  к  столу.  Отец  Герасим  прочел  молитву  и
благословил трапезу. Перекрестились, приступили.
     На закуску  были соленый сиг, датские сельди, лосось,  снетки, рыжики и
грузди с луком.
     Разные  квасы, пиво, мед и красное  привозное вино в кувшинах стояли на
столах. Квасы - в широких чашах, обвешанных по краю маленькими черпачками.
     Потом пошли на стол рыбники, кулебяка с семгой, осетриной, налимом, уха
- сиг в  наваре из ершей. Рыбу ели руками, пальцы вытирали  чистым рушником,
положенным вдоль стола.
     После  рыбных  последовали  мясные перемены: утки, куры,  дичь и  венец
всего - печеный кабан с яблоками.
     Кондрат прищурился.
     - По дороге свалили, под Новым городом!
     -  А хоть и  подале - не беда. Нынче князь и  зайцев травить  не дает и
птиц бить на Ильмере не велит!
     - Ну, зайцы - то боярская печаль.
     -  Не скажи!  - подал голос  Страхон.  -  Боярину не  труд и  за  Мстой
поохотитьце, а вот у меня сосед, лодейник, Мина, Офоносов сын, знаете его!
     Мастер добрый,  а семья больша, дети -  мал  мала  меньше, родители уже
стары,  и старуха больна у его. Дак  он силья  поставит, худо-бедно зайчишку
принесет,  щи наварят с мясом. Опеть же гоголь, утица тамо... чад-от семеро,
ежель все с одного топора, много нать!
     - Сейчас-то не ходит?
     -  Какое!  Ходит  и сейчас! Тут не хочешь - пойдешь. А  только два раза
силья обирали у его...
     - Да. Сюда б его, мужики!
     Скоро пошли шаньги  с творогом,  морошкой и брусникой,  оладьи, пареная
репа в  меду, топленое молоко,  сливки,  белая  каша  сорочинского  пшена  с
изюмом.  Напоследи  -  кисель,  пряники печатные,  орехи, свои  и  привозные
грецкие. Умел угостить Олекса.
     Становилось  шумно, гости  все чаще прикладывались к меду и пиву. Уже и
жонки, кроме Ульянии, с поклоном стали покидать стол.
     Разгорелся спор. Захмелевшие сотрапезники осадили тысяцкого.
     - Немцы за горло взяли, Кондрат!
     - Доколе терпим?!
     -  Дождут наши бояра, что Святую Софию обдерут, и станет тогда Колывань
Новым Городом, а Новгород Торжком.
     - Да и то навряд!
     - Слыхал, Кондрат, чего раковорци лонись  учудили? Уже  и Нарова  ихняя
стала?
     - Молчишь!
     - Поведешь когда? Все пойдем!
     - Князя Ярослава надо спросить...
     - Что немцы, что Ярослав - одна стать!
     - Ну уж... Про князя такое! Бога вы не боитесь, мужики!
     - А виру дикую на возах Клуксовичева чадь взяла почто? Ты наш тысяцкий,
тебе ведать, тебе и виру брать, а не ему, псу!
     - Ты наша защита! Князь что! Князю мы только на рати надобны!
     - Тише, мужики, и нам нужны низовские полки!
     - Нет, ты скажи, Кондрат, что Михаил Федорович думат?
     - Посадник один не решает, мужики!
     - А еще кто ле?
     - Елферья  Сбыславича,  того  знаем, наш  воевода, а  еще  кто?  Михаил
Мишинич? Жирослав?
     - Они решают за Новгород, а Новгород при чем?
     - Владыка пока не благословит...
     - Владыка тоже не весь Новгород!
     - И вече...
     -  Без князя Ярослава  мы что веник  без  обвязки,  -  вмешался  Максим
Гюрятич. - Попомните Олександра, мужики! Кабы не он, не стоять Нову-городу.
     - Вы так, простая чадь другояк, порядок нужен!
     -  При Олександре  был порядок! Пожни заял, села брал под себя! Да того
всего  мало,  а  вот  что  под  татар  ялись  под число <Яться под  число  -
записываться с целью обложения данью.>, то обидно!
     - Не видали вы татар, мужики, князь Олександр знал, что делал.
     - Видали, ездили в низовскую землю! Надо было ему брата Андрея спихнуть
с владимирского стола, небось тех же татар назвал!
     - Татары от бога посланы,  по грехам нашим, - вставил голос кум Яков, -
о них же прежде  писано, и Мефодий,  Патарский епископ, свидетельствует, яко
сии суть изошли из пустыни Етриевьскыя, что меж востоком и севером.
     Так  Мефодий  глаголет:  "Яко окончанию времен, явитися тем, яже загнал
Гедеон в гору каменну, и попленят всю землю от Востока до Ефрата, и от Тигра
до  Поньтского моря, кроме Ефиопия!"  А  вот почто всех писали  под число по
дворам, по одину,  то князь Олександр худо сделал! Вятшим  легко, а  меньшим
трудно. Оттого у меньших и нужа, и преступници умножились, и пиянство, и чад
своих в наймы в роботу дают!
     - Весь Новгород возмутил, стояли за Жилотугом!
     -  Нет, нам с владимирцами в розмирье худо быть. Зайдут пути на Торжок,
не пустят к нам обилья, насидисся!
     - А  князь Ярослав нам  крест целовал,  что того отступаются,  что брат
мой, Олександр, заял, а сам чего творит?
     - В Новгороде иноземца утесняет - нам печаль! А во свои земли на проезд
свободный от великого кагана ярлык добыл? Это как понять?