Господин Великий Новгород

фаркопы быстрый заказ

 Максим тряс головой:
     - Ну, разошлись мужики, уйми ты их, Олекса!
     Ульяния  то и дело предлагала самым разгоряченным  закусить, выпить, но
спор, утихнув, снова возгорался.
     - Ярослав на Микифоре Манускиничи серебро поимал?
     - Почто обидит гостей новгородских?
     -  Во  всем только свою  выгоду блюдет!  От Воишелгова мятежа  Литва во
Плесков вбежала, хотели новгородцы иссещи их, дак не дал! Говорит:
     "Крещены они Святославом". Добро! Ты, Гюрятич, не прекословь тамо,  оба
слушайта!  Дак в то  же  лето пришел. Довмонт  к плесковичам, и приняли  его
честью,  и тоже окрестился во  Плескове и на тую же Литву на  поганую  ратью
пошел со плесковичами! Так Ярославу забедно стало, привел полки низовские:
     "Хощю бо, на Довмонта, Плескову!" Было?!
     - Едва возбранили ему!
     - Было,  мужики, дак  мы же ему  и  отсоветовали: негоже тебе, княже, с
нами не уведавшись, ехать во Плесков...
     -  А  Довмонта знаем! Про него худого не скажет никто!  Лонись  Елферий
Сбыславич  с  ратью и  с Довмонтом, с  плесковичами, ходил  на  Литву. Много
повоевали и приехали вси здоровы. Да вот Якун был на той рати!
     - Прежде  того Литва Полоцк заняла, а сына Товтивилова упасе бог к нам,
в Новгород...
     - То не наша печаль его на стол сажать!
     -  Как не  наша,  мужики, как  бояр его  и  самого принели всем Великим
Новгородом, а Литва его прошала убить.
     - Того без веча не решим, мужики, полно спорить!
     -  Не угодно  ли, мужики,  вина  заморского по чаше?  - вновь вмешалась
Ульяния.  - Шумите непутем,  гостя редкого обидите,  Кондрат к нам боле и не
зайдет!
     - Спасибо, Ульяния, выручила меня! - улыбнулся Кондрат, сам поднял чашу
за хозяйку дома.
     - Ну, а что посадские скажут, ремесленники?
     Дмитр отозвался сдержанно:
     - Мы тута молчим. Ты к нам на братчину пожалуй!
     - А ты, Страхон, что скажешь?
     - Что скажу! Я,  как  и протчие, а только думать нам преже надо,  как с
Орденом совладать.  Я  как ни сработаю  товар, а только  как  и  Олекса  его
продаст! Торговлю подорвут, и наше дело тоже скоро захиреет. А от немца моим
замком  не  закроиссе!  Ты,  Кондрат,  и  с Михаилом  Федоровичем вот  о чем
подумать должон! Здеся об Олександре речь была,  так он  немцев отгонил, уже
было  и Плесков и Копорье заяли...  Для  Олександра,  мужики, русская  земля
начиналась тута, от  Наровы,  а  для  Ярослава -  только во  своем  Тверском
княжестви!
     Поднялся старый Кондрат:
     - Ну,  мужики, спасибо на  добрых  речах! Спасибо  на угощении, Олекса,
спасибо и тебе, Ульяния!
     Откланялся Кондрат. Вскоре и отец Герасим отбыл. Стало свободнее.
     После еще пили, шумели, пели хором мужики.  Взошла Домаша,  Танья, иные
жонки, Олекса с Максимом  ударились плясать. Кум Яков упился, запел не в лад
богородицын  канон,  упал  наконец  на  стол  головой.  Мигнул  Олекса, кума
подняли,  отвели  в  покой -  отсыпаться.  Якун,  и  тот  сбросил  важность,
расстегнул  свой  зипун,  не  гнущийся  от  обилия золота, прошелся так, что
тряслись братины на столах и плескались вина.
     Плыло все  в  глазах у Олексы, плыл он сам по горнице тесовой, раскинув
руки.
     - Эх, гуляйте, гости дорогие!
     Плясала Домаша, павой плавала по  кругу, поводя плечами. Плясала Танья.
Опять пели все вместе. Выходили гости во двор  просвежиться, обтирали снегом
потные лица, перешучивались с девками, снова шли в жаркую горницу. Олекса уж
раза  два лил  холодную воду на затылок, растирался снегом. Шел, не чуя ног,
будто летел качаясь. Домаша встретилась на сенях,  тоже горячая,  в полутьме
припала на миг, чему-то рассмеялась тихо грудным голосом.
     - Голова закружилась. Тоже меду выпила, простишь? Люблю я тебя, Олекса,
не променяю ни на кого! - убежала.
     Поздно расходились гости, кто и остался почивать, упившись не в меру.
     Мать Ульяния, утомясь, ушла на покой.
     Проводя последних,  Олекса пил холодное молоко,  приходил в себя. Брат,
тот не пил совсем, встретил хмуро:
     - Пьяный али тверезый?
     - Понимать могу.
     - Можешь, так слушай. Пойдем куда ни то!
     Поднялись  в холодную  светелку.  Поеживаясь  в  тонкой рубахе,  Олекса
понемногу приходил в себя.
     - Что ты Гюрятичу обещал? - накинулся на него брат.
     - А цто?
     - Что, что! Серебра он у тебя прошал?
     - Под немца.
     - Под немца! А на ком получать будешь, тебе ведомо? Обещал, а не давай,
скажи - просчитался на железе, не обессудь, и дело с концом.
     - Максиму не могу не дать, он меня не раз выручал.
     - Ну, меньше дай! Не можешь... Шутка ли, пятнадесять гривен серебра!
     Я Максимкины дела знаю, дай три гривны ему, а больше - не обессудь!
     - А что?
     - Ты что думаешь, Кондрат ради чести нашей пожаловал? Как бы не так!
     Кабы ты воском торговал, как Якун, тогда бы еще поверил я.
     - Ну а, почто же?
     - Почто! Ему надо знать, что думают купцы! А раз так - копи серебро!
     Что?  Не знаю что, а свободные куны не помешают. Обилье  тоже  запасай,
зайдет Ярослав дороги на Торжок, сядем мы опеть липовую кору глодать.
     Ты-то не помнишь, тебя и на свете не  было, а я  помню, как пропадали с
отцом, как в Русу брели. Я один тогда и остался да Опрося маленька. Да вот и
недужен с той поры. А дружка этого своего, Максимку, не во все посвящай!
     Я тебе не скажу, а поопасайсе. Он отца родного подведет, коли ему нать!
     Тут,  промеж  вас, один Страхон умный,  тот  все понимает, он и Максима
раскусил давно...
     Помолчали. Хмель все больше покидал Олексу. "А ведь верно, и прав брат!
Чего я Максимке наобещал? Ну, не три, шесть гривен дам, не боле".
     - Железо все Дмитру продаешь? - строго спросил брат.
     - Нет, не все, часть. С Дмитра мне сразу серебра не получить, пока  еще
он расторгуетце, да и...  с  другого-то  я топерича, как железо подорожало в
торгу, могу и лихву взять!
     - Лучше бы все Дмитру! Он человек верный. Кого опеть надуть хочешь?
     Жироха,  боярина?  - Подумал,  пожевал  губами.  - На  что  ему  железо
занадобилось?  Ну,  смотри! А лучше бы с  Дмитром все  докончал, вернее.  За
большой прибылью гонишься, все не потеряй, смотри! Прусскую улицу заденешь с
одного  конца,  другим тебя же  в лоб ударит, они все заодно  встают,  когда
против нас! Это мы  грыземся:  три  векши  на четырех  купцей  разделить  не
можем...
     - Ну, Михаил Федорович... - начал было Олекса.
     -  Что  Михаил  Федорович!  Добро  бы между Вощинниками и Великим рядом
улицы  замостил,  больше  с  него  чего взять!  У  Мишиничей,  Михалковичей,
Гюрятиничей и отцы, и деды, и прадеды в посадниках ходят! Ну, прощай, пойду!
     - Не останешься?
     - Нет, дел много из утра! Моя уж собралась, верно.
     - Спасибо, брат!
     - Не  на чем! А серебро завтра, пораньше, свесим. И про Максима  помни,
что я сказал.
     Уже засыпая в объятиях Домаши, Олекса сквозь сон проронил:
     - Брат предупреждает: Максиму много серебра не давать, не знаю как...
     - А  не давай,  конечно!  -  живо отозвалась  Домаша, приподнимаясь  на
локте. - Он тебя, гляди, разденет совсем!
     - Что  ты так на его, ай не порато угодил? - лениво подивился Домашиной
запальчивости.  - Максимка-то!  Да  много  не  дам,  эко: пятнадесять гривен
серебра... Шесть дам.
     - И шести не давай! Чем за корельское железо платить будешь?
     - Заплачу... сукном. А с Максима грамотку возьму. Не боись. Спи?
     Хозяюшка моя.
     Заснул. А Домаша еще долго лежала с  открытыми глазами, вспоминала, как
сводничал Гюрятич в отсутствие Олексы, как намекал ей шуточками...
     Друг! Хорош друг! Жох долгоносый, кутыра боярская! И не скажешь Олексе,
не поверит! А поверит, еще того хуже... И сказать нельзя.